Puikus naujasis pasaulis laukia visų mūsų. Kiekvienam bus užtikrinta nemokama medicininė apsauga, būstas, maistas ir VISIŠKAS SAUGUMAS.
Jeigu kas viliasi jog pateks tarp tų kurie užtikrins visą tą "gerovę", tegu mąsto dar kartą. Riba tarp saugančių ir saugomųjų tokiuose sociumuose labai plonytė.
čia video, to nuostabaus ateities pasaulio, kuriame visi bus lygus vienodi ir laimingi:
Beje, patys Latgaliai save vadina latgalīši. Atkreipiu dėmesį į tai, kad senovėje Livonijoje gyvenę Lietuviai (kurie dabar, pirmojo Latvijos prezidento pastangomis, yra visur žinomi kaip Latviai, nes jis sugalvojo šiai buvusios Livonijos daliai duoti pavadinimą LATVIJA), didžiojoje Lietuvoje gyvenančius savo brolius lietuvius vadino LEIŠI. O šie mūsų broliai vadina save LATGA-LEIŠI (latvių raidė "ī" tariama kaip "ei").
Dar įdomus faktas apmąstymams: žymusis Rusijos istorikas Karamzinas, savo fundamentaliame veikale Rusijos valstybės istorija "История государства Российского" (kurią jis parašė Rusijos Imperatorienės Jekaterinos Didžiosios paliepimu), visus senosios Lietuvos (tame tarpe ir Livonijos) lietuvius (žemaičius, aukštaičius, jotvingius, kuršius, galindus ir kt.) vadindavo "лотышские племена" Latvių gentys. Pradžioje galvojau jog jis tiesiog nenorėjo vadinti lietuvius lietuviais, bet vėliau nusipirkau 11 amžiaus, senąją slavų kalba parašytą Rygos Arkivyskupo Evangelija (fotokopiją), ji vadinasi EVANGELIJA LOTYSHA. Žinant, kad senosios mūsų tėvynės raštvedybos, teisėkūros ir mokymo kalba buvo senoji SLAVŲ kalba, tiesiog savaime kyla hipotezė, kad mūsų visus protėvius vadindavo kanceliarinėje kalboje LOTYSHI, kurie visi susiliejo į vientisą karinį valstybinį darinį - LIETUVĄ arba senąją mūsų BENDRINE raštvedybos kalba LITVA.
Dar vienas įdomus pastebėjimas, žodis RYGA, senąją mūsų BENDRINE (slavų) kalba reiškė sandėlis įvairios paskirties daiktams sandėliuoti (ne maisto atsargoms) .
Čia buvo labai pamokantis video iš Kauno teismo, kuriame blogeris pseudonimu "Celofanas" labai elegantiškai teisiškai pastatė į vietą koronosektantus. Po poros valandų jį pašalino, nors nieko draudžiamo ar netinkamo šiame video nebuvo. Štai tokia dabar naujoji pasaulio tvarka.
В жилище мрачное теней
На суд предстали пред судей
В один и тот же час: Грабитель
(Он по большим дорогам разбивал,
И в петлю, наконец, попал);
Другой был славою покрытый Сочинитель:
Он тонкий разливал в своих твореньях яд,
Вселял безверие, укоренял разврат,
Был, как Сирена, сладкогласен,
И, как Сирена, был опасен.
В аду обряд судебный скор;
Нет проволочек бесполезных:
В минуту сделан приговор.
На страшных двух цепях железных
Повешены больших чугунных два котла:
В них виноватых рассадили,
Дров под Разбойника большой костер взвалили;
Сама Мегера их зажгла
И развела такой ужасный пламень,
Что трескаться стал в сводах адских камень.
Суд к Сочинителю, казалось, был не строг;
Под ним сперва чуть тлелся огонек;
Но там, чем далее, тем боле разгорался.
Вот веки протекли, огонь не унимался.
Уж под Разбойником давно костер погас:
Под Сочинителем он злей с часу́ на час.
Не видя облегченья,
Писатель, наконец, кричит среди мученья,
Что справедливости в богах нимало нет;
Что славой он наполнил свет
И ежели писал немножко вольно,
То слишком уж за то наказан больно;
Что он не думал быть Разбойника грешней.
Тут перед ним, во всей красе своей,
С шипящими между волос змеями,
С кровавыми в руках бичами,
Из адских трех сестер явилася одна.
«Несчастный!» говорит она:
«Ты ль Провидению пеняешь?
И ты ль с Разбойником себя равняешь?
Перед твоей ничто его вина.
По лютости своей и злости,
Он вреден был,
Пока лишь жил;
А ты... уже твои давно истлели кости,
А солнце разу не взойдет,
Чтоб новых от тебя не осветило бед.
Твоих творений яд не только не слабеет,
Но, разливаяся, век-от-веку лютеет.
Смотри (тут свет ему узреть она дала),
Смотри на злые все дела
И на несчастия, которых ты виною!
Вон дети, стыд своих семей,—
Отчаянье отцов и матерей:
Кем ум и сердце в них отравлены?— тобою.
Кто, осмеяв, как детские мечты,
Супружество, начальства, власти,
Им причитал в вину людские все напасти
И связи общества рвался расторгнуть?— ты.
Не ты ли величал безверье просвещеньем?
Не ты ль в приманчивый, в прелестный вид облек
И страсти и порок?
И вон опоена твоим ученьем,
Там целая страна
Полна
Убийствами и грабежами,
Раздорами и мятежами
И до погибели доведена тобой!
В ней каждой капли слез и крови — ты виной.
И смел ты на богов хулой вооружиться?
А сколько впредь еще родится
От книг твоих на свете зол!
Терпи ж; здесь по делам тебе и казни мера!»
Сказала гневная Мегера —
И крышкою захлопнула котел.
И.А. Крылов
Жил был бородавочник.
Стыдно ему было за свои бородавки поэтому он носил намордник.О ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех лицах божества!
Дух всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто все собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы называем — Бог!
Измерить океан глубокий,
Сочесть пески, лучи планет
Хотя и мог бы ум высокий, —
Тебе числа и меры нет!
Не могут духи просвещенны,
От света твоего рожденны,
Исследовать судеб твоих:
Лишь мысль к тебе взнестись дерзает, —
В твоем величьи исчезает,
Как в вечности прошедший миг.
Хаоса бытность довременну
Из бездн ты вечности воззвал,
А вечность, прежде век рожденну,
В себе самом ты основал:
Себя собою составляя,
Собою из себя сияя,
Ты свет, откуда свет истек.
Создавый всё единым словом,
В твореньи простираясь новом,
Ты был, ты есть, ты будешь ввек!
Ты цепь существ в себе вмещаешь,
Ее содержишь и живишь;
Конец с началом сопрягаешь
И смертию живот даришь.
Как искры сыплются, стремятся,
Так солнцы от тебя родятся;
Как в мразный, ясный день зимой
Пылинки инея сверкают,
Вратятся, зыблются, сияют, —
Так звезды в безднах под тобой.
Светил возжженных миллионы
В неизмеримости текут,
Твои они творят законы,
Лучи животворящи льют.
Но огненны сии лампады,
Иль рдяных кристалей громады,
Иль волн златых кипящий сонм,
Или горящие эфиры,
Иль вкупе все светящи миры —
Перед тобой — как нощь пред днем.
Как капля в море опущенна,
Вся твердь перед тобой сия.
Но что мной зримая вселенна?
И что перед тобою я?
В воздушном океане оном,
Миры умножа миллионом
Стократ других миров, — и то,
Когда дерзну сравнить с тобою,
Лишь будет точкою одною:
А я перед тобой — ничто.
Ничто! — Но ты во мне сияешь
Величеством твоих доброт;
Во мне себя изображаешь,
Как солнце в малой капле вод.
Ничто! — Но жизнь я ощущаю,
Несытым некаким летаю
Всегда пареньем в высоты;
Тебя душа моя быть чает,
Вникает, мыслит, рассуждает:
Я есмь — конечно есть и ты!
Ты есть! — Природы чин вещает,
Гласит мое мне сердце то,
Меня мой разум уверяет,
Ты есть — и я уж не ничто!
Частица целой я вселенной,
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Где начал тварей ты телесных,
Где кончил ты духов небесных
И цепь существ связал всех мной.
Я связь миров повсюду сущих,
Я крайня степень вещества;
Я средоточие живущих,
Черта начальна божества;
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь — я раб — я червь — я бог!
Но, будучи я столь чудесен,
Отколе происшел? — безвестен;
А сам собой я быть не мог.
Твое созданье я, создатель!
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ податель,
Душа души моей и царь!
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! в бессмертие твое.
Неизъяснимый, непостижный!
Я знаю, что души моей
Воображении бессильны
И тени начертать твоей;
Но если славословить должно,
То слабым смертным невозможно
Тебя ничем иным почтить,
Как им к тебе лишь возвышаться,
В безмерной разности теряться
И благодарны слезы лить.
1780—1784
